Марокко без остановки

Мои плечи вжались, Ромины расправились. Он вошёл в режим «Автаз» — так назывался заводской район Минска, в котором он вырос, — то есть режим постоянной готовности к отпору. А я решила, что, пожалуй, следующие 10 дней побуду в непривычном для меня режиме «женщина при мужчине». В европейской жизни такой режим особо не нужен, но в Марокко сразу понятно, что гордостью мне придётся поступиться.

Мы прилетели в Марракеш около семи вечера и сразу поехали в забронированный гестхаус. Он был выбран достаточно случайно, потому что цены в Новый год дикие, а нам всего на одну ночь — уже завтра мы отправляемся в мототур по стране. Оказалось, что гестхаус находится сразу за крепостными стенами Старого города, на одной из узких кривых улочек около медины, центральной площади и рынка Марракеша. Нас сразу обступили несколько попрошаек, а в нос шибануло запахом мочи. 

Давненько я не бывала в диких местах. 

Кинув вещи, пошли в сторону старого рынка искать где поужинать. Рынок бурлит: можно выпить чаю, можно поесть в одном из отчаянно противоборствующих между собой ресторанчиков, можно сделать себе рисунки хной на руках или купить что угодно, от шлёпанцев до ковров. 

Постепенно картинка стала чётче, как будто на полароидной фотографии начали проявляться силуэты, и первым проступило дикое социальное расслоение. Вот женщина с грудничком торгует флажками, которые лежат прямо на земле, — в этом году родили несколько моих близких подруг, и сердце больно ёкает, когда я вижу нищенок с детьми. А вот мимо попрошаек и нищенок идёт группа сногсшибательно дорогих арабских женщин: меня завораживают их крупные формы, смело подчёркнутые блестящей и обтягивающей одеждой, и крупные черты лица, акцентированные яркой косметикой. 

Я гадаю про источник их смелости, потому что лично я давненько не ощущала такую облепленность мужскими взглядами самого разного пошиба, и это неприятно. Чувствую себя уязвимо — платье, которое я взяла в честь новогоднего вечера, надевать не хочется. Хочется натянуть капюшон на голову. Возможно, мне просто надо привыкнуть к особенностям арабского мира. 

Сегодня 31 декабря, и я не уверена, празднуют ли тут Новый год, но народу много. Толпа разнообразна: много как туристов и местных с детьми, так и опасного вида молодых парней в бурнусах, которые хищно рассекают людской поток. От них хочется держаться подальше, потому что от них веет особым видом опасности, смесью нищеты и злости. И, скорее всего, гашиша, судя по их стеклянным глазам.

Гашиш, кстати, за вечер предложили раза четыре, то есть где-то раз в час. Разглядывая узоры на стенах в рестике — витиеватые исламские орнаменты, — думала о том, что это явно было придумано в изменённом состоянии сознания. Ислам и гашиш, похоже, сочетаются каким-то особо удачным образом.

Марракеш ощущается чуждым и интенсивным, а каким будет Марокко — покажут следующие десять дней. Маршрут был составлен по опыту ребят, которые делают тут мототуры: Марракеш — Айт-Бен-Хадду — Мерзуга — Мидельт — Фес — Шефшауэн и обратно. Мы с мужем много раз ездили на мотоцикле по разным странам: проехали Китай с севера на юг, ездили по Северной Индии, не говоря про тысячи километров, наезженных по Таиланду, Бали и Яве. Рома любит водить, а я обожаю быть пассажиркой, поэтому приключение обещает быть восхитительным.

К тому же Марокко манит давно. Меня ещё и потому, что я люблю творчество Пола Боулза, американского писателя и композитора, который много десятилетий прожил в Марокко. Моя история отношений с его творчеством началась, когда я посмотрела фильм «Под покровом небес» и обнаружила себя заворожённой как пейзажами, так и невообразимой концовкой. Боулз зловещ — и при этом великолепен. Если бы я попыталась в двух словах описать, что меня манит в его книгах, я сказала бы так: он даёт прикурить от вечности. 

В половине двенадцатого начали бить салюты, но мы уже были в кроватке — завтра рано вставать.

«Розавы закат, павярні гэта ўрэмя назат», — внезапно начал напевать Рома, гуляя по Айт-Бен-Хадду, одному из последних оазисов перед началом Сахары.

Посмеявшись, подумала, что дело, па-першае, у тым, што на мінарэце мясцовай мячэці буслы зрабілі гняздо, — адразу ёкнула сэрцайка. Па-другое, падчас агляду Айт-Бен-Хаду я ў пэўны момант перайшла на беларускую. Можа, упершыню мясцовыя камяні чулі гэтую мову. Я так раблю альбо па натхненні, альбо калі хочацца адасобіцца ад рускамоўных побач, альбо калі патрэбна звышканцэнтрацыя ўвагі. Цяпер гэта апошняе.

Сёння раніцай і 200 кіламетраў таму мы забралі матацыкл у модным раёне Маракеша — без жабракоў і з кавярнямі трэцяй хвалі — і стартанулі ў бок Айт-Бен-Хаду.

Свеціць сонейка, дарога напаўпустая, назіраць і аглядацца цікава. У пэўны момант дарога пайшла ў гару — мы падняліся ў Атласкія горы, пакрытыя снегам. Когда я улетала из Варшавы, выпал красивый снег, и я даже немного расстроилась, что не успела им насладиться. Так вот, в горах Атласа это было восполнено: мы долго ехали через заснеженные пики и склоны, на которых местные тусовались семьями, играя в снежки и лепя снеговиков. Пахаладала, але норм — мы даволі хутка праехалі горы і спусціліся ў даліну.

Стало чутка напоминать Армению из-за старых гор розово-песчаного цвета, которые, умирая, переросли в долину с пальмами. Очень и очень красиво глазу. Понятно, почему этот регион облюбовали киношники: в Уарзазате есть киностудия «Атлас», где снимается много всего голливудского. И в самом Айт-Бен-Хадду тоже: тут снимали куски «Звёздных войн», «Гладиатора», «Игру престолов» и ещё с десяток фильмов.

Сам Айт-Бен-Хадду — это ксар, берберская деревня-крепость. Внешне — деревня из глинобитных домиков песчаного цвета, прилепленных друг к другу и к склону холма, отделённого рекой от другой части деревни. Честно говоря, это описание не передаёт красоты места — дыхание перехватывает, когда смотришь на ксар на закате и в тихих сумерках. Фантазия легко представляет картинки того, как здесь была устроена жизнь несколько сотен лет назад, когда отсюда уходили караваны в сторону Томбукту, Мали, — 48–52 дня на верблюдах через Сахару. Везли золото, рабов, соль; обратно — ткани и специи. Это был один из главных торговых перекрёстков всего транссахарского пути.

Сейчас в Айт-Бен-Хадду снимают кино и водят туристов. Каждая улочка и каждый пролёт представляют собой торговые ряды: от маек «I love Morocco» до необычной керамики и картин. В самом ксаре живёт буквально несколько семей, остальные переехали в дома покомфортнее, но там всё ещё можно переночевать за какие-то не самые маленькие деньги. Узнала от поляков, с которыми познакомились в нашем гесте.

Наш гест находится в соседней деревне и называется «Таман Арт Спейс»: его открыл всего 8 месяцев назад местный художник. Сказал, что хочет сделать тут арт-резиденцию и сотрудничество с «Букингом» — вынужденная временная мера. Гест малюсенький, но классный, и видно, что сделанный с любовью. У ребят на крыше даже маленькая музыкальная студия есть, чтобы давать концерты с видом на пустыню. Пусть у них всё получится.

Когда я попыталась уточнить что-то у хозяюшки геста, она несколько испуганно ответила: «Бербер, бербер», — мол, только этот язык понимаю. Берберы — коренные народы Северной Африки, около 33 миллионов человек, говорящие на двух десятках языков с одной из красивейших письменных систем в мире — тифинаг. Как устроен этот язык, я не знаю, но письменность меня когда-то заворожила настолько, что у меня есть татуировка на языке туарегов, разновидности берберского. Это татуировка «Тинаривен» в честь малийской группы. Правда, оказавшись на территории, где реально живут эти люди, я себя чувствую как Пенни из «Теории Большого взрыва» с татуировкой «суп». 

К вечеру меня накрыла странная тревога неясного происхождения. Для начала я решила, что надо поесть и помыться, чтобы немного заземлиться. Помогло не до конца. В какой-то момент добралась до того, что это перевозбуждение. Ещё вчера утром я варила яйца на завтрак на кухне в варшавской квартире, а сейчас я в пустыне, смотрю на ксар и слушаю арабскую речь, в которой не понимаю ни слова.

Хуткасць перавышае магчымасці маёй свядомасці. Ад таго і беларуская мова, каб канцэнтравацца.

Спать пошли рано, часов в 9. К мотоциклу надо привыкнуть.

Я не то что замёрзла — я оцепенела от холода.

Мы стартовали около 9 утра и часа через полтора остановились у случайного кафе, чтобы отогреться. В ожидании чая я пошла прыгать и приседать с видом на Атласские горы, чтобы как-то восстановить кровообращение. Мы сейчас в Долине Роз — одном из главных мировых поставщиков розового масла в мире, в том числе для Dior и Chanel. Всё кругом в вывесках кооперативов, которые добывают парфюмерные масла из цветов. Около кафе, где мы остановились, есть магазинчик, где ради меня ни на что не рассчитывающий дедушка смахнул пыль с кусочков мыла и баночек спреев с розой. Интересно, какой срок хранения у таких товаров?

Путешествие на мотоцикле дарит самые разнообразные телесные ощущения. 

В первую очередь, конечно, болит попа. Больше полутора — максимум двух часов без движения провести сложно. Каждый раз, садясь на мотоцикл, я кряхчу: всё ещё чувствую последнюю тренировку в спортзале, она как раз была на ноги. Каффы с ушей пришлось снять, потому что шлем сидит на голове очень плотно. Наушник в ухо тоже сложно вставить: во-первых, жмёт, а во-вторых, музыку не слышно, когда едешь 100 км/ч и сильный ветер. Холодно не столько от температуры, сколько от ветра.

Сегодня нужно проехать 350 километров до Мерзуги, что на границе Сахары. Вчера мы проехали Высокий Атлас, который отделяет пустыню от мира, а сегодня едем через Антиатлас, более старые горы, которые находятся внутри пустынной зоны. Городки редкие, дома невысокие, людей мало, и приветливыми они не выглядят. Основные цвета — песчаный, розовый, охровый. Основная растительность — пальмы.

Перед глазами застыли стоп-кадры. Вот пацан читает книжку на остановке посреди нигде. Вот вижу вывеску, где на куче языков, в том числе на русском, написано «творог козий». Вот мы въезжаем в депрессивный строящийся город, где нет никого, кроме детей, — потом стало понятно, что это пригород и взрослые все на работе. Вот появляются люди в тюрбанах — значит, приближаемся к пустыне. На очередном пит-стопе в безымянном городке обсуждаем, что совершенно непонятно, чем тут живут люди. Атмосфера тоски и большое количество пунктов перевода денег из-за границы — всевидящий интернет подтверждает, что многие тут живут за счёт переводов денег от родственников в Европе.

После обеда горы заканчиваются, начинается пустыня. Сначала это каменистая серая земля, потом серо-коричневая, потом коричневая с какими-то кустами. Начинают появляться самодельные вывески и знаки, выложенные камнями прямо на земле, которые зазывают в астрономические лагеря посмотреть на звёзды или полюбоваться ископаемыми останками в пустыне. Во время остановки в городке Риссани — на редкость унылое место — хозяин ресторанчика радостно реагирует на слово «Польша», когда я говорю, что живу там.

— О, а у нас тут был польский геолог! — радостно говорит он. 
— Да ладно? — выражаю я удивление. — Недавно, да?
— О, лет пятнадцать назад, — бодро отвечает марокканец. 
Такая вот насыщенность событиями в Риссани. Геолог тут был из-за тех самых ископаемых — я выяснила, что регион живёт не только за счёт туризма, но и за счёт изучения минералов и ископаемых, как и нелегальной торговли ими.

Ближе к закату на горизонте начинают виднеться барханы. Их вид приносит облегчение, потому что монотонность пустыни утомляет. И даже экстаз, потому что сюда очень хотелось и пустыня на закате — это невероятно красиво. А потом хоп — дорогу перешёл верблюд! Если это примета, то к чему, интересно?

К закату приехали в Мерзугу. Это туристическая деревушка из глинобитных домиков у начала Сахары, куда все едут посмотреть на великий песок. Здесь только отели, ренталы квадроциклов, десяток рестиков и магазинчиков — более или менее потрёпанных. И мечеть. Когда я дистанционно искала там жильё, ничего не поняла: можно переночевать за 7 долларов, а можно за пару тысяч долларов. Как так? В деревне есть обычные отели, а есть кемпы в пустыне, то есть палатки прямо среди барханов разной степени роскошности. И вот некоторые из них дико дорогие. Плюс, оказалось, чтобы доехать до кемпов, надо заплатить минимум 100 евро с человека. Мол, только на верблюдах или внедорожниках.

В итоге я выбрала отель прямо около дюн. Жильё в дороге обычно бронирую я — я люблю отели. Мне интересно наблюдать за чужими представлениями о доме и уюте. Нас встречали остатки новогодних украшений и el té de bendiciones, зелёный чай с мятой. Хозяин геста начал с французского, я ответила: «English albo Español». На испанском пока что отвечают довольно часто.

Тело дрожит от усталости, психика тоже. Снова идём спать рано.