Марокко без остановки. Часть 3

— Оцени жёсткость сегодняшнего дня от 1 до 10, — прошу мужа за ужином. 
В меню харира — похлёбка из чечевицы — и парацетамол. Мы добрались до Феса. 
— 9–9,5. Если я ещё жив, значит, балл сверху можно докинуть, — смеётся.
— Вот ты часто говоришь, что я люблю драматизировать…
— Но ты же любишь!
— …но даже если и люблю, похоже, мы сходимся, что сегодняшняя дорога была за гранью добра и зла.

До Феса было всего 170 километров, но через горы, в которых лежит снег. И не то что пятнами — он плотно так, основательно лежит. Дует ветер, и всё время что-то льётся с неба, иногда начинается туман. Виды красивые: горные гряды, кипарисы в снегу, макаки в снегу — как же я удивилась, увидев их на подъезде к Ифрану, — и мы, по пояс мокрые и абсолютно замёрзшие.

Как оказалось, Ифран — это марокканский горнолыжный курорт, его иногда называют маленькой Швейцарией. Обнаружить это опытным путём зимой на мотоцикле — не лучшая идея. В туалете кафе, когда Рома пошёл вылить воду из ботинок, я пошла вылить воду из глаз. Если вчера у меня были силы шутить, то сейчас их нет. Я уже за гранью отчаяния — держусь только потому, что очень попросил об этом Рома, ведь ему ещё нас везти. Стараюсь лишний раз не думать о том, что это мой отпуск.

С трудом одолев полпути, мы даже обсуждали, не остаться ли тут ночевать, но прогноз погоды говорит, что завтра будет ещё хуже. Нам откровенно не повезло: пять дней подряд по маршруту была плохая погода, а ждать мы не могли. Суровость марокканской погоды оказалась неожиданной, ведь, когда ты обсуждаешь маршрут с ИИ, он никогда не скажет: «Мотоциклист, табе пізда». Чуть согревшись, хоть и не высохнув, мы поехали дальше.

Где-то через час я начала петь во всё горло — репертуар эмигрантского хора SPIEVY пришёлся кстати. Последние три года в Варшаве я участвую в женском хоре, который поёт беларуские языческие песни и репертуар которого совершенно неожиданно стал частью дороги через Марокко. Я спяваю «Каляду», снег жа вакол, і чамусьці «Купалінку». Когда поёшь, надо следить за дыханием, животом и диафрагмой — отвлекает от страданий.

Рома потом сказал, что, когда я мычала, это его поддерживало: из-за ветра и скорости слов слышно не было.

Кое-как мы доехали до Феса — древнего города и древней же столицы культуры и искусств. Варварство закончилось — это понятно по домам, инфраструктуре и толпе. Фес начинается как обычный современный город, но вот центр его, куда мы едем, — город древний, средневековая медина за крепостными стенами. Мы припарковались прямо за ними на первой попавшейся платной стоянке.

Я кое-как скатилась с мотоцикла, доковыляла до риада, залезла под одеяло и сообщила оттуда, что больше никуда не поеду. Рома в это время терпеливо развешивал наши мокрые вещи. Я ездила со старым рюкзаком, у меня промокло всё. В блокноте потекли чернила, а на ковре потекла натуральная краска и закрасила в зелёный все белые элементы. У Ромы новый рюкзак — у него на зависть сухое всё.

Из-под одеяла я вылезла только чтобы сходить в хаммам. Я забронировала первый попавшийся, близкий к нашему отельчику. Мы остановились в Фес-эль-Бали — старой части города за древними стенами. Это один большой рынок на кривых улочках. Красота тут — всегда за закрытыми дверями, хаммам не исключение. Вдруг из подворотни по лесенке, выложенной плиткой, на третий этаж — в лабиринт из комнаток, и вот я уже лежу на горячих камнях в ожидании того, как симпатичная марокканка будет меня оттирать мочалкой. На стене смешная табличка на французском: «В этом хаммаме ПАРА НЕТ!» Я благодарна горячей воде, горячим камням и милой марокканке, потому что ко мне возвращается ощущение тела и хоть какое-то желание исследовать город.

Главное после такой дороги — не заболеть, потому решили на всякий случай зайти в аптеку. Попетляв по улочкам-кривулочкам, остановились около лавчонки с тусклой лампочкой. Пока обсуждали, что взять, аптекарша вдруг выдала неожиданное:
— Ну, что там у вас? — на родном для неё русском. — Грипп?
Пока я подбираю челюсть с пола, Рома облокачивается на прилавок и вкрадчиво говорит:
— Погодите. Прежде чем я вам отвечу, я должен разгадать загадку. Как вы?..
— Так вышло, — отрезала женщина.

Купив витамины, мы потрясённо отошли от прилавка и чутка помолчали. Мой нос чует драму: ей 50+ лет, а Марокко — это ни разу не страна эмансипированных женщин. Допустим, вышла сюда замуж — уже интересно, Фес не самый очевидный выбор. Но вот чтобы в таком возрасте работать в такой уставшей аптеке — это явно не от хорошей жизни.

В сторону риада я, кстати, топаю в кроксах — кожаные ботинки абсолютно мокрые. На улице +5°C.

— Хочешь понюхать гашиш? — протягивает мне мужик раскрытую ладонь, на которой лежит кусочек спрессованной пыльцы.
Утро, пью кофеёк около одного из ларёчков. Такой вот фесский смолток — гашиш тут предлагает каждый первый.

Гашиш пахнет скошенным летним лугом. Случился флешбэк во времена моей работы в Лос-Анджелесе в «зелёной аптеке»: гашиш я развешивала в свой первый рабочий день. Это была легальная работа, кстати.

В Марокко официально легалайза нет, но курят все и везде. Это и правда культура гашиша. У Боулза даже есть сборник рассказов про культуру курения кифа, написанный в 1950-е, когда колониальное Марокко ещё существовало. Начинается он с любопытного рассуждения о том, почему иудейско-христианская культура — это культура алкоголя, но это отнюдь не так для множества других культур, например для народов Северной Африки. Один из образов, который я запомнила: зимними вечерами вся семья запирается дома, ест приготовленное женщинами варенье с гашишем и несколько часов проводит в историях, пении и смехе. «Чтобы услышать эту музыку, сначала нужен киф», — говорят тут.

Впрочем, в старой медине торгуют не только гашишем, все торгуют всем: вот разделывают курицу, а вот висят отрезанные верблюжьи головы, вот делают кофе, вот давят сок из апельсинов и гранатов, вот продают ковры, best price, best price for you, how much you give me? give me your best price!, а вот ковры ткут, вот предлагают одежду, носки, вышитые вручную подушки, специи, ткани, нитки, трубки, здесь выбивают строчки из Корана на мраморных надгробиях, а здесь предлагают натуральную косметику, всё made in Morocco, а не в Китае — и это обаятельно, — а если пройти чуть дальше — уже шашлычки, лепёшки, сладости, и тебя везде зазывают, зазывают, зазывают.

Фес — интенсивный.

И только на второй день, когда я глядела в окно на солнечную террасу очередного геста, до меня дошло, что при всей интенсивности отсутствует важная часть картинки — запахи. Вдруг явственно ощутила, как в любой другой сезон пахло бы нагретым солнечными лучами камнем, немного пылью от ковров, чуть сухо и горько растениями в кадках, как с улицы доносились бы запахи еды, как пряно пахли бы специи и горько — кофе, как резко пахло бы сырое мясо и, конечно, как воняли бы кожевенные красильни.

Это, пожалуй, самая известная картинка из Феса. Каменные чаны с красителями, похожие на разноцветные соты, где с помощью ручного труда и куриного помёта обрабатывают и красят шкуры. По идее, красильни должны вонять. Но в Фесе +5°C, то есть собачий холод, и единственный плюс этого — почти нет запахов.

Как ещё я могла бы описать Фес?

Это всё ещё средневековый город.

В самолёте я начала читать книгу Боулза про Фес — «Дом паука», роман про восстание марокканцев 1954 года. Боулз говорил, что начал писать эту книгу, потому что наблюдал, как старый и любимый им Фес — глубоко средневековый город — начал безвозвратно меняться под давлением и французского колониального проекта, и самого марокканского национализма.

Одна из первых сцен романа — как американского писателя эскортируют домой по ночной медине, а он ориентируется по звуку. Я восхитилась музыкальностью описания, а потом вспомнила, что Боулз был в первую очередь композитором. В частности, он много лет записывал марокканскую музыку.

Фес ощущается городом живого средневековья до сих пор. Я такое переживание ловила только в индийском Варанаси. Рома от себя ещё добавляет Джайсалмер.

Медина законсервирована в четырёх древних стенах, войти можно только через четверо ворот. На башнях селятся аисты — на одних воротах я насчитала 8 гнёзд. Медина не растёт ни вширь, ни вверх, кварталы по-прежнему делятся по ремёслам: кожевенники, ткачи, гравировщики, гончары. Фес был центром торговли — здесь останавливались караваны на пути из Сахары — и культуры: тут есть несколько известных медресе и мечетей. По вечерам мужчины в лавках смотрят футбол, а утром истово читают Коран.

За пределами медины находится Меллах, еврейский квартал, и Виль-Нувель, новый город французов. Пока мы бродили по еврейскому кварталу, нам начали шептать: синагогу хочешь посмотреть? Евреи бежали сюда в 1492 году после Реконкисты, когда испанская корона приказала всем некатоликам принять крещение или покинуть страну. Отсюда и андалузская музыка — она звучит в Марокко уже больше пяти веков. Отказавшись от провожатых, нашли по Open Maps ничем не примечательную дверь — понять, что тут синагога, невозможно никак, разве что двум залипающим в телефон полицейским рядом.

Дожёвывающая бутерброд смотрительница за 20 дирхамов пустила нас посмотреть небольшое помещение, рассчитанное от силы человек на 50. Тора, именные деревянные кресла, цветная плитка со сколами и тяжёлые светильники явно видели тут молящихся уже очень и очень давно. Пространство забвения.
— Есть ли сейчас евреи в Фесе? — спрашивает Рома.
— О нет, только normal people.
Я отнесла такую характеристику к ограниченному запасу английских слов.

На седьмой день Рома работает, а я почти не выхожу из отеля. Подкатывает усталость, и нравится комната — она почти на крыше, и тут видно солнце. Обычно все комнаты в риадах расположены на галерее, и все окна выходят во внутренний дворик.

Выхожу только за едой — смузи из фиолетового кактуса и банана, лепёшка с курицей — и вечером решаю прогуляться в местный женский кооператив ремёсел. Не столько мне было что-то надо, сколько хотелось поддержать женщин. Женщины в Фесе могли всю жизнь не выходить из дома — для них были крыши. Их и сейчас в публичном пространстве крайне мало, оттого мне особенно приятно что-то у них покупать или просто им улыбаться. Меня немного лихорадит: включаю Fever Ride из саундтрека к «Под покровом небес», оказался в тему.

Кооператив крошечный: идёт мастер-класс по ткачеству, женщины что-то объясняют туристам. О чудо — в их магазинчике у товаров есть ценники! В довесок к кошельку ручной работы за 10 евро мне выдали листик с объяснением цели кооператива и QR-кодом, чтобы узнать имя и фото мастерицы. Вау.

А рядом с кооперативом за неприметной дверью обнаружилось Clock Cafe. Я зашла и ахнула: вот она, та самая восточная сказка. Узкая лестница на второй этаж, живая музыка, лёгкое гудение гостей, узоры, барельефы — и видно, что всё настоящее и старое. Это главная особенность медины, которую я поняла далеко не сразу: вся красота и богатство не снаружи, а внутри. Двери выглядят уставшими и неприметными, но, если откроешь, там может быть что угодно.

Чтобы сим-сим открылся, надо знать, куда стучаться.