Марокко без остановки. Часть 4

— Даже немного страшно, да? — шутит Рома, когда мы подходим к мотоциклу в день отъезда из Феса.

Цела сапраўды здрыгаецца ад успамінаў пра апошнюю паездку.

Позавтракав яйцами по-берберски — что-то вроде шакшуки, но в глиняном тажине, — мы подхватили рюкзаки и пошли к парковке. После Феса мы должны были ехать в Шефшауэн, синий город, но после дороги через зимний Атлас план изменился. Решили не спеша возвращаться в Марракеш через побережье. Из хороших новостей: кожаные ботинки наконец высохли. В кроксах при температуре не выше +10°C я чувствую себя беззащитной.

Глядя, как мужичок грузит на осла газовые баллоны на кривой средневековой улочке, вдруг поняла, за что, помимо отдыха, благодарна Фесу: отступила тревога насчёт искусственного интеллекта.

В Варшаве, когда работаешь в IT и живёшь с энтузиастом вайбкодинга, тема благоговения по отношению к ИИ — смесь восхищения и страха — висит в воздухе постоянно. Как скоро мы все останемся без работы? Как скоро человечеству конец? А в Фесе, наблюдая, как медленно меняется уклад жизни, можно выдохнуть. ИИ не везде.

Может, мир ещё долго будет представлять собой странную смесь разных эпох. С одной стороны, правые и религиозные фундаменталисты, с другой — сверхбыстрые технологические кусочки мира. А между ними переходные территории киберпанка: вокруг разруха, а в руках смартфоны с 5G. То Марока, якое бачу я, бліжэй да першага полюса.

Сегодня едем долго. Едем по трассе. Едем через поля. Едем через деревни с громкими муэдзинами, дымными мангалами и рынками с товарами, разложенными прямо на земле. Едем через мусор. Едем через свежепостроенные комплексы вилл у моря, в которых нет абсолютно ничего и никого. Наверное, продавались как «элитное жильё на побережье» — только вот инфраструктуры нет никакой. Едем через городки, где не видно женщин, но видно мужчин. Они сидят в кафе, курят, играют в карты, пьют кофе или чай. Не только пенсионеры, но и молодые. Очевидно, им нечего делать, и ещё, кажется, у них совсем другое представление о времени.

Тут нібы ўсё яшчэ шмат часу. Так, як было ў дзяцінстве, калі дзень бясконцы. Чтобы в Варшаве выкроить свободное время, нужно очень постараться. Поэтому так странно видеть территории, где свободного времени — хоть отбавляй.

К вечеру приезжаем в портовый городок Эль-Джадида, когда-то португальский — его построили как точку на пути в Индию. Здесь сохранилась старая крепость XVI века, за толстыми стенами которой — жилой квартал. Выглядит как итальянская или португальская деревушка: узкие улочки, сушится бельё, дети играют в футбол на площади. Заселились в гест с пышным названием Art House. В поисках ужина открыла карту, увидела точку в ста метрах — туда и направились.

І прыйшлі ў неверагоднае кафэ — такога Марока я яшчэ не бачыла. Кафе европейское: стильный интерьер, мебель ар-деко, стаканы ручной работы, со вкусом подобранные картины и свежие цветы на столах.

— Добрый вечер, — говорит на прекрасном английском высокий молодой кудрявый парень. — Добро пожаловать, мы открылись неделю назад.
— А ты отсюда родом?
— Да, но я 18 лет прожил во Франции и Португалии. Давно мечтал открыть ресторан à la французское бистро. Меню?

Разговорившись, выяснили, что он вернулся сюда из-за семьи (тяжело вздохнул), но вообще у него тут несколько бизнесов, один из них — частная школа. А кафе — для души. Интересно, как ему здесь живётся: с одной стороны, наверное, по-королевски. С другой — ён тут белая варона. Но так глубоко в своих вопросах я зайти не успела.

Эль-Джадзіда больш лагодная, чым усё, што я бачыла да таго.
Можа, мора, можа, клімат, а можа, развіты турызм робіць сваю справу. За крэпасцю — невялічкі партугальскі раёнчык, які потым ужо перарастае ў звычайны арабскі горад. Нават пасля 8-й вечара на вуліцах шмат жанчын, што для мяне добры знак. У месца ёсць патэнцыял для зачаравання.

Крыху пабрадзіўшы, ідзём спаць — заўтра апошні дзень дарогі.

Обычно я расстраиваюсь, когда дорога заканчивается, но сегодня я радуюсь. Мы целый день едем, это последний рывок, и последние два часа я снова начала петь, потому что расстояние до Марракеша сокращалось невыносимо медленно. На подъезде к городу мы решили поесть в «Макдональдсе» — всё, что надо знать о степени энтузиазма.

С отелем я, как выяснилось, чутка промахнулась. Я его забронировала ещё в Варшаве, повелась на промоакцию от «Букинга». Иначе я бы не селилась снова в центре медины — шумно. За пенал 2 на 3 метра мы платим 60 евро за ночь. Глядя на картинки отелей до поездки, я фантазировала о том, что в Марокко будет как на Бали, где иногда можно отлично поселиться за смешные деньги. Но нет.

На следующий день мы решили сходить в музей Ива Сен-Лорана — модельер на протяжении десятилетий регулярно приезжал в Марокко и успел обзавестись недвижимостью в Марракеше и Танжере. Музей, равно как и сад с его личной виллой, находится в дорогом и тихом районе. Билет надо покупать минимум за день — место популярное, и везде очереди.

— А кто этот тип? — спрашивает Рома, пока мы стоим в очереди в сад. — В музей которого мы идём?
— Ив Сен-Лоран?
— Да, — Роме нравится провоцировать моё возмущение своей автазовской субличностью.
— Модельер такой известный был.
— То есть костюмы шил?
— Можно и так сказать.

В сам музей я решила мужа не тащить, обойдёмся садом. Здесь, кстати, модельер и захоронен — точнее, над садом был развеян его прах.

Сады Мажорель оказались фантастическими — впечатляющее сочетание цвета и буйной растительности из разных уголков Африки. Пальмы, бамбук, кактусы и ещё несколько десятков растений, названий которых я не знаю. Первым владельцем сада и виллы был художник Жак Мажорель, который заодно был любителем ботаники. Также он создал оттенок синего цвета, которым выкрашен дом и который теперь называется «синий Мажорель». Ив Сен-Лоран говорил, что Марокко научило его цвету. Сочетание ярко-синего — выглядит он дерзко, глубоко и смело, — жёлтого и всех оттенков зелени, да ещё и в лучах заходящего солнца, приносит ощущение приятного визуального насыщения и умиротворения.

Рассматривая толпу — люди явно стараются приодеться, когда идут сюда, — я поняла, что меня смущает. Слишком много бежевого. Как, когда и почему бежевый стал цветом элиты и богатства?! Невольно вспомнила, что прошлой зимой Гонконг поразил меня тем, что местная золотая молодёжь была одета в одинаковые бежевые вещи от «Шанель», «Диор» и «Гуччи». Я даже погуглила — и правда: говорят, что beige is the color of money. Но здесь, в обители художников, дерзко экспериментироваваших с цветом, бежевый выглядит как-то особенно неуместно.

И вот, наворачивая пятый круг по садам Мажорель, я рассеянно думаю о том, что модельеры в некотором смысле — это люди, которые служат красоте. Равно как и мейкап-артисты, художники, фотографы и другие профессионалы визуального искусства. И, пожалуй, для меня дорога — это во многом про то, чтобы было красиво, визуально красиво. Наблюдать эстетически прекрасное — одно из главных удовольствий в жизни.

Сады вдохновляющие — я там даже отдохнула. Ничего подобного я в Марокко до этого не видела, хотя почему-то была убеждена, что часто буду встречать такие роскошные поцелуи колониального времени. Но пора признать, что Марокко оказался не таким, каким я его нафантазировала.

Утром я сходила в очередной хаммам — моё тело орало от усталости, — и меня там так расслабило, что последующие блицкриг-закупы в медине я провела в сомнамбулическом состоянии.

Торговля в Марокко — это акт коммуникации, главная форма общения друг с другом. А значит, на это надо время и внимание. У нас было несколько часов до отлёта, и мы пошли покупать вещи в дом и подарки. Список, казалось бы, небольшой: стаканы, шахматы, пара сумок, пара ковров, тапочки с длинными носами для дочки подружки. Всё, конечно, сделано вручную: сохранившиеся ремёсла — это, безусловно, львиная доля обаяния страны.

Медина — по сути, огромный рынок, где всё продаётся в одинаковых ларьках без ценников. Первая цена, которую тебе называют, это никогда не цена товара — это приглашение к общению. Поэтому тактика приблизительно такая: прицениваешься в двух-трёх лавках, в последнюю очередь обращая внимание на то, что тебя интересует, так узнаёшь и сравниваешь цены, в третьей-четвёртой уже начинаешь торговаться и покупаешь. То есть, чтобы купить список из пяти товаров, надо поговорить минимум с пятнадцатью людьми.

Рулил процессом Рома — я уже была без сил и согласна на всё. Увидев в какой-то момент ларёчек женщины, в котором — о чудо! — были ценники, я ринулась к нему и купила сразу несколько вещей. Не совсем то, что я хотела, но пусть так, чем ещё раз проходить через торговые смолтоки. Я не особо люблю торговаться, и кажется, что понимание арабской культуры для меня закрыто в том числе и поэтому. Ислам ведь в чём-то культура торговцев: Мухаммед был купцом, и распространялся ислам с караванами. Это особый культурный код и язык коммуникации, но меня он оставляет исключительно с постоянным ощущением того, что меня всё время обводят вокруг пальца.

Потные, взмыленные и уставшие, мы добрались до аэропорта и с облегчением загрузились в самолёт. До Варшавы почти пять часов лёта, и я решила прочитать автобиографию Пола Боулза, чтобы закрыть для себя историю с Марокко.

Автобиография оказалась неожиданной: по его книгам я думала, что он был затворник и мрачный тип. А оказалось, что его жизнь — чистый авантюрный роман. В 19 сбежал в Париж, не предупредив родителей, должен был учиться у Прокофьева, но передумал в последний момент. Был протеже Гертруды Стайн, писал музыку к спектаклям Теннесси Уильямса, к балетам Дали, дружил с Пегги Гуггенхайм. В какой-то момент купил себе остров у берегов Цейлона — куда наведывался Артур Кларк. Провёл годы в Латинской Америке и десятилетия в Марокко, где гостили его друзья Гинзберг, Берроуз и Труман Капоте.

Короче, меня ушатало от количества его перемещений по миру и событий.

А ещё — боже, какая же это была другая эпоха! Боулз постоянно снимал дома — дом тут, дом там — с кухарками, водителями и экономками. Он зарабатывал как композитор — успешный для своего времени, — но бог ты мой, как же по-другому был устроен мир. И он, похоже, знал и любил тот мир, который был излётом мира колониального.

Удивительно читать такое от Боулза. Думаю, что это не признак мира, а признание его возраста — ему было 62 года, когда он написал эту автобиографию. Любопытно и трепетно понимать, что кумиры стареют. И, возможно, мир не так уж и обречён, раз в нём разочаровывается и пытается его похоронить ровно каждое поколение.

А ещё, возможно, я искала то Марокко, которого уже давно нет.

Прямо как в стиле произведений моего любимого Боулза, я оказалось европейкой, потерянной в прекрасных и безжалостных пейзажах и растерянной в правилах чужой культуры, которая не спешит открыться моему любопытному и наивному взгляду.

Иншаллах.


Фото сделаны Ромой Свечниковым